A

АНАРХИЯ И АНАРХИЗМ - ЕДИНЫЙ ФОРУМ АНАРХИСТОВ

ANARHIA.ORG
Текущее время: 30 сен 2022, 02:09

Часовой пояс: UTC + 3 часа




   [ Сообщений: 154 ]     На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5, 6
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Re: Итоги русской революции
СообщениеДобавлено: 06 авг 2021, 09:08 
Не в сети
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 23 дек 2013, 18:39
Сообщения: 2690
Откуда: ленинград
Б. В. Савинков .
Борьба с большевиками

    
Скрытый текст: :
25 {Даты указаны по старому стилю.} октября 1917 года рано утром меня разбудил сильный звонок. Мой друг, юнкер Павловского училища, Флегонт Клепиков, открыл дверь и впустил незнакомого мне офицера. Офицер был сильно взволнован.   -- В городе восстание. Большевики выступили. Я пришел к Вам от имени офицеров Штаба округа за советом.   -- Чем могу служить?   -- Мы решили не защищать Временного правительства.   -- Почему?   -- Потому, что мы не желаем защищать Керенского.   Я не успел ответить ему, как опять раздался звонок и в комнату вошел знакомый мне полковник Н.   -- Я пришел к Вам от имени многих офицеров Петроградского гарнизона.   -- В чём дело?   -- Большевики выступили, но мы, офицеры, сражаться против большевиков не будем.   -- Почему?   -- Потому что мы не желаем защищать Керенского.   Я посмотрел сначала на одного офицера, потом на другого. Не шутят ли они? Понимают ли, что говорят? Но я вспомнил, что произошло накануне Ночью в Совете казачьих войск, членом которого я состоял. Представители всех трех казачьих полков, стоявших в Петрограде (1, 4 и 14), заявили, что они не будут сражаться против большевиков. Свой отказ они объяснили тем, что уже однажды, в июле, подавили большевистское восстание, но что министр-председатель и верховный главнокомандующий Керенский "умеет только проливать казачью кровь, а бороться с большевиками не умеет" и что поэтому они Керенского защищать не желают.   -- Но, господа, если никто не будет сражаться, то власть перейдет к большевикам.   -- Конечно.   Я попытался доказать обоим офицерам, что каково бы ни было Временное правительство, оно все-таки неизмеримо лучше, чем правительство Ленина, Троцкого и Крыленки. Я указывал им, что победа большевиков означает проигранную войну и позор России. Но на все мои убеждения они отвечали одно:   -- Керенского защищать мы не будем.   Я вышел из дому и направился в Мариинский дворец, во временный Совет республики (Предпарламент). Я хотел посоветоваться с покойным ныне генералом Алексеевым. По дороге я узнал, что Предпарламент разогнан матросами, что многие его члены арестованы и что Керенский поспешно уехал из Петрограда.   Выстрелов нигде не было слышно, улицы были спокойны, и я с удивлением заметил, что на Невском, по обыкновению, много юнкеров военных училищ. Я сделал заключение, что юнкерам не было отдано приказание оставаться в казармах и что, значит, их нельзя будет быстро собрать, в случае нападения большевиков на Зимний дворец.   Я вспомнил речь Керенского, произнесенную им накануне. Он утверждал, что Временное правительство приняло все необходимые меры для подавления готовящегося восстания.   На Миллионной я впервые встретил большевиков -- солдат гвардии Павловского полка. Их было немного, человек полтораста. Они поодиночке, неуверенно и озираясь кругом, направлялись к площади Зимнего дворца.   Достаточно было одного пулемета, чтобы остановить их движение.   Генерала Алексеева я разыскал только к ночи. Штаб округа был уже занят, и Зимний дворец уже осажден. Его защищали добровольцы женского батальона и немногие юнкера.   С генералом Алексеевым мы решили сделать попытку освободить Зимний дворец, с которым можно было еще сноситься по телефону.   Был 1-й час ночи. Я пошел в Совет союза казачьих войск, и мне удалось убедить представителей казачьих полков и военных училищ собрать хотя бы небольшую вооруженную силу, чтобы попытаться дать бой осаждавшим Зимний дворец большевикам.   В половине второго генерал Алексеев принял депутацию юнкеров и, переговорив с ней, наметил план предстоявших военных действий.   Этим военным действиям не суждено было осуществиться. В два часа ночи, раньше чем казаки и юнкера успели собраться, Зимний дворец был взят большевистскими войсками.. Члены Временного правительства были арестованы. Защищавшие их женщины и юнкера были убиты. На другой день, 26, я получил известие, что генерал Краснов, идет на Петроград во главе казачьих полков, двинутых с фронта.   Я решил пробраться к генералу Краснову.   Я переоделся рабочим. Флегонт Клепиков тоже. В таком виде мы по железной дороге проехали в Павловск. От казаков сводногвардейской сотни мы узнали, что войска генерала Краснова находятся под Царским Селом и что Керенский в Гатчине. Чтобы присоединиться к генералу Краснову, надо было пройти через линию большевистских войск.   В Царском Селе мы наткнулись на заставу большевиков -- броневой автомобиль и роту четвертого гвардии стрелкового полка. В одно мгновение мы были окружены.   -- Кто едет?   Не успели мы еще решить, что нам делать, как Флегонт Клепиков уже выскочил из автомобиля, и я услышал, как он кричал на большевистского офицера, молодого человека в расстегнутой шинели и без погон.   -- Вы с ума сошли! Кто вы такой? Как вы смеете останавливать нас? Разве вы не видите, кто мы и куда мы идем? Я буду жаловаться самому Троцкому! Мы -- Совет союза казачьих войск и едем к генералу Краснову, чтобы убедить казаков не стрелять в своих братьев-большевиков!   -- Вы едете, чтобы прекратить братоубийственную войну? -- переспросил Флегонта Клепикова большевистский офицер.   -- Конечно. И вы обязаны пропустить нас!   -- Не сердитесь, товарищ. Вы свободны. С вами поедут два наших полковых делегата. Они вам помогут.   Я не верил своим ушам. Но уже два "товарища", два стрелка с винтовками, влезли в автомобиль. Через 5 минут мы были у генерала Краснова.   Когда автомобиль остановился, я взглянул на сопровождавших нас делегатов. Они поняли свое несчастное положение и были бледны как полотно. Я не захотел воспользоваться их ошибкой.   -- Ну, "товарищи", налево кругом и бегом марш назад, к вашим большевикам!   Они не заставили повторять приказание. Бросив винтовки, они, как зайцы, побежали обратно. Я прошел в штаб генерала Краснова.  


В Царском Селе

     В Петрограде говорили, что у генерала Краснова 10 000 казаков. В действительности их было 600. Но эти 600 человек были доблестные казаки.   Утром 28 октября я был с Флегонтом Клепиковым в Гатчинской обсерватории у Керенского.   Я сказал ему, что приехал из Петрограда, чтобы принять участие в борьбе с большевиками. Керенский выслушал меня и не Дал мне никакого назначения -- я считался уже тогда "контрреволюционером".   Я вернулся к генералу Краснову и спросил его, почему верховный главнокомандующий находится в такую ответственную минуту не при отряде, а в Гатчине, т. е. в далеком тылу. Генерал Краснов мне ответил:   -- Я просил Керенского уехать. Я боюсь, что речи могут испортить дело.   Последующее показало, что опасения генерала Краснова не были лишены основания.   Около 4 часов дня генерал Краснов подошел к Царскому Селу. На шоссе, у самого въезда, собралось большое количество большевиков -- стрелков Царскосельского гарнизона. Было видно, как они махали руками, и было слышно, что они что-то кричат. Это не были знакомые мне когда-то дисциплинированные полки. Это была вооруженная, нестройная и беспорядочная толпа. Генерал Краснов приказал поставить на шоссе два орудия и послал броневой автомобиль с ультиматумом.   -- Положить оружие в течение пяти минут.   Но не успели еще большевики исполнить приказание генерала Краснова, как сзади, со стороны Гатчины, показался автомобиль. Не останавливаясь и не обращая внимания на стоящие на шоссе орудия, он въехал прямо в толпу шумевших большевиков. Через минуту Керенский говорил речь.   Большевики кричали "ура", казаки покидали посты и смешивались с большевиками, и вскоре невозможно было понять, кто друг и кто враг.   После Керенского говорил его адъютант. Потом автомобиль повернул и умчался обратно в Гатчину. Человек сорок большевиков положили оружие. Остальные отошли на несколько десятков сажен и снова запрудили шоссе. Ультиматум генерала Краснова исполнен не был.   Только поздно вечером, после обстрела, генерал Краснов овладел Царским Селом. Вечером же казаки привели трех матросов-большевиков, пойманных с оружием в руках на станции железной дороги. Генерал Краснов приказав всех троих расстрелять, но они расстреляны не были. Помощник петроградского главнокомандующего капитан Кузьмин воспротивился этому. Вообще я должен сказать, что не только у капитана Кузьмина, но и у многих приезжих из Петрограда -- у комиссаров Временного правительства Войтинского и Семенова, у члена Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов Фейта -- наблюдалось стремление бороться с большевиками, по возможности их щадя, как "товарищей". Казаки возмущались этим. Возмущался и Флегонт Клепиков. Громко, в присутствии петроградских должностных лиц. Он доказывал, что победить большевиков можно только при решимости пролить кровь с обеих сторон. За эту "преступную пропаганду" ему при мне был сделан выговор Войтинским и Фейтом.   День 29 октября прошел спокойно. Генерал Краснов ожидал подкреплений, которые ему должны были быть присланы с фронта. Подкрепления эти не подошли. Царское Село было занято казаками, Павловск тоже, но ни в Царском Селе, ни в Павловске не было возможности организовать, за малочисленностью казачьих частей, правильную полицейскую службу. На всех углах раздавались большевистские речи, и на всех площадях происходили митинги солдат и казаков. Я обратил внимание генерала Краснова на опасность такой пропаганды. Он с сожалением пожал плечами:   -- Вы правы. Но что же мне делать? Единственное средство -- арестовать агитаторов. Но Керенский не согласится на это.   -- Разве необходимо согласие Керенского?   -- Он верховный главнокомандующий. На это нечего было возразить.   Я ночевал эту ночь у покойного ныне Плеханова. Я рассказал ему о положении генерала Краснова. Он выслушал меня и спросил:   -- Что же, если казаки победят, Керенский на белом коне войдет в Петроград?   Я промолчал. И тогда Плеханов сказал:   -- Бедная Россия!  


Пулковский бой

     Утром 30 октября генерал Краснов приказал своим 600 казакам перейти в наступление. Штаб его был. перенесен из Царского Села в деревню Александровну.   Под Пулковом Троцкий собрал большие силы. Я не знаю, сколько в точности было большевиков, но во всяком случае их число во много раз превосходило число сражавшихся казаков. Артиллерии у Троцкого было немного, но огонь его орудий был меток, и Александровка обстреливалась без Перерыва шрапнелью и трехдюймовыми снарядами. Очень скоро наступление генерала Краснова остановилось, и большевики начали свои контратаки. Эти контратаки производились цепями матросов, стремившихся обойти Александровну слева и справа. Единственная сотня, находившаяся в резерве, передвигалась постоянно с левого на правый, и наоборот, фланг и сражалась везде, где большевики начинали теснить казаков. Наши орудия стреляли, не умолкая. Это не было, конечно, большое сражение, но оно было кровопролитным и чрезвычайно упорным. Я не могу не отметить, что еще до начала его Керенский из Гатчины телеграфировал в Петроград, что на следующий день он с казаками войдет в столицу. Не знаю, многие ли разделяли эту его уверенность.   Около трех часов дня генерал Краснов попросил меня съездить в Гатчину, к Керенскому, просить подкреплений. Керенский мне сказал, что части 33-й и 3-й Финляндских стрелковых дивизий двигаются с фронта на помощь генералу Краснову. С этим известием я и вернулся к вечеру в штаб, но в Александровне застал совсем другую Картину, чем утром. Артиллерийский огонь большевиков стал гораздо сильнее. Стреляли уже шестидюймовые гаубицы. Царскосельский парк обстреливался частым огнем. Чтобы попасть в Александровну, надо было проехать через огонь заграждения. Потери казаков были очень значительны. В самой Александровке свистели ружейные пули. Где-то очень близко стучал неприятельский пулемет. Но генерал Краснов не отступил еще ни на шаг, и я нашел его в той же избе, в которой оставил. И только когда стемнело и выстрелы стали реже, он написал на клочке бумаги несколько слов и передал мне. Я прочел: "У нас нет больше ни снарядов, ни ружейных патронов. Что делать?" Я ответил карандашом: "Отступать к Гатчине и ждать обещанных подкреплений". Генерал Краснов мне сказал:   -- Я тоже думаю так.   Потом он отдал приказ отступать. Казаки в полном порядке, со всей артиллерией и обозами, сотня за сотней стали вытягиваться по Гатчинскому шоссе. В Гатчине нас ожидал Керенский.  


Роль Керенского

     На другой день, 31-го, Керенский собрал военный совет. На этом совете, кроме него, присутствовали: генерал Краснов, начальник штаба полковник Попов, председатель дивизионного казачьего комитета есаул Ажогин, помощник петроградского главнокомандующего капитан Кузьмин, комиссар Временного правительства Станкевич и я.   Керенский поставил вопрос, можно ли еще защищаться или надлежит вступить в переговоры с большевиками?   Голоса разделились. Генерал Краснов, полковник Попов и есаул Ажогин находили, что следует Гатчину защищать. Они указывали на то, что за ночь в Гатчину подвезли снаряды и ружейные патроны, что в Гатчине находится до 800 человек юнкеров и что части 33-й и 3-й Финляндских стрелковых дивизий не должны находиться очень далеко, если они действительно двигаются с фронта. Капитан Кузьмин и комиссар Станкевич были другого мнения. Они говорили, что гатчинские юнкера не согласны идти в бой, а согласны только нести караульную службу и что еще до прихода подкреплений Гатчина будет окружена. По их мнению, не оставалось иного выхода, как сговориться с большевиками. Когда очередь дошла до меня, я сказал, что что бы ни было, но мы обязаны защищать Гатчину до конца. Комиссар Станкевич спорил со мной. Он указывал, что высшие государственные интересы требуют мира с большевиками и что я, не неся ответственности, не отдаю себе отчета в сложности положения. Керенский согласился с ним. Он сослался на полученную им телеграмму от "Викжеля" -- Союза железнодорожников, в которой этот Союз требовал прекращения "братоубийственной войны" и в противном случае угрожал забастовкой. Тут же Керенский приказал капитану Кузьмину вступить в переговоры с большевиками и послал комиссара Станкевича в Петроград для личного свидания с Троцким.   В Гатчинском дворце царили растерянность и беспорядок. Верховный главнокомандующий не отдавал приказаний или, отдавая, отменял их и потом отдавал снова. Никто не знал, что ему делать. Начиналась паника, и чувствовалось, что дело проиграно.   Я не мог примириться с этим позором. После окончания военного совета я остался с Керенским с глазу на глаз. Я сказал ему, что, вступая в переговоры с большевиками, он принимает на себя ответственность неизмеримую. Я просил его подождать хоть несколько часов, пока придут подкрепления, и предложил ему съездить на автомобиле за ними и, кроме того, проехать в расположение польского корпуса генерала Довбор-Мусницкого и приказать ему от имени Керенского двинуть свой корпус на Гатчину. Керенский мне ответил:   -- Подкрепления не подойдут. Мы окружены. Вы никуда не пройдете. Большевики вас убьют по дороге.   Я настаивал, и Керенский, наконец, согласился. Мне было выдано удостоверение на проезд в польский корпус и тут же был изготовлен приказ на имя генерала Довбор-Мусницкого.   Вечером я прошел попрощаться с Керенским и напомнить ему его обещание подождать от меня известий и воздержаться пока от переговоров с большевиками. Керенский лежал на диване в одной из комнат Гатчинского дворца. В камине горел огонь. У камина, опустив головы, молча, в креслах сидели его адъютанты поручик Виннер и капитан второго ранга Кованько.   Керенский не встал, когда я вошел. Он продолжал лежать и, увидев меня, сказал:   -- Не ездите.   -- Почему?   -- Вы никуда не доедете. Мы окружены.   -- Я в этом не уверен.   -- Я имею сведения.   -- Я все-таки поеду.   -- Не нужно. Останьтесь здесь. Всё пропало. Тогда я сказал:   -- А Россия?   Он закрыл глаза и почти прошептал:   -- Россия? Если России суждено погибнуть, она погибнет... Россия погибнет... Россия погибнет...   Через час я уже ехал по шоссе, по направлению к Луге, где, по моим расчетам, могли быть части 33-й и 3-й Финляндских стрелковых дивизий. Со мной ехали Флегонт Клепиков и комиссар 8-й армии Вендзягольский.  


Роль генерала Черемисова

     Автомобиль, на котором я уехал из Гатчины, принадлежал моему другу, комиссару 8-й армии Вендзягольскому. Вендзягольский и Флегонт Клепиков поехали со мной.   Была поздняя осень. К вечеру ударил мороз, и дороги заледенели. Под Лугой, в лесу, выпал снег. Я помню, что когда ночью мы остановились, чтобы переменить шину, в темноте, там, куда не хватал свет наших двух фонарей, между запорошенными елями, мелькнуло две красных точки -- два глаза. Минуту эти два глаза пристально смотрели на нас и потом скрылись без шума. Я спросил Вендзягольского:   -- Волк?   -- Нет, лось.   Кроме этого лося, мы до Луги не встретили никого. Гатчина не была окружена со стороны Варшавской дороги. Большевики не угрожали генералу Краснову с тыла, и опасения Керенского, что нас возьмут в плен или что мы будем убиты, не оправдались. У меня явилась надежда, что я успею еще привести войска.   В Пскове не было обещанных Керенскому частей 33-й и 3-й Финляндских стрелковых дивизий. Поэтому я решил доехать до Невеля, где стоял штаб 17-го корпуса, командира которого, генерала Шиллинга, я знал за человека решительного. Я рассчитывал, что он сумеет двинуть части своих войск на помощь генералу Краснову.   В Невеле все было спокойно. Генерал Шиллинг мне сообщил, что его корпус почти не тронут большевистской пропагандой, и обещал послать отряд в Гатчину, как только получит приказание от главнокомандующего Северным фронтом генерала Черемисова.   С этим его обещанием я уехал во Псков, к генералу Черемисову. В Пскове тоже все еще было спокойно. Но начальник штаба Северного фронта генерал Лукирский и генерал-квартирмейстер генерал Барановский сказали мне, что генерал Черемисов, по-видимому, сознательно, несмотря на приказания покойного ныне генерала Духонина, задерживает отправку войск в Гатчину. Генерал Лукирский прибавил:   -- Если вы явитесь к нему, я не уверен даже, что он вас не арестует. К генералу Черемисову я не явился.   Я послал офицера к генералу Духонину в Могилев с донесением о том, что происходит во Пскове, и, узнав в штабе, что части 33-й и 3-й Финляндских стрелковых дивизий, двигавшиеся с Юго-Западного фронта, должны уже находиться около Луги, выехал в Лугу.   Мы не спали три ночи. Было холодно. Автомобиль медленно шел по снегу, и снег медленно падал на автомобиль. В деревнях нас останавливали крестьяне и расспрашивали, что произошло в Петрограде и правда ли, что Керенский арестован. Они возмущались большевиками и говорили, что большевики "забыли Бога".   Я не знал еще, что мои страдания напрасны, что на другой день после моего отъезда из Гатчины матросы ворвались во дворец, что Керенский спасся бегством и что казаки генерала Краснова сдались большевикам. Но я почувствовал, что большевики победили, когда приехал в Лугу.   На улицах толпились солдаты. На всех углах говорились речи. Милиции не было. В городе царил беспорядок. Я послал Флегонта Клепикова посмотреть, что делается на вокзале. Вернувшись, он доложил мне, что эшелоны 33-й и 3-й Финляндских стрелковых дивизий стоят на запасных путях, но что много также большевистских солдат и что распоряжается ими матрос Дыбенко, впоследствии большевистский морской министр.   Через час я увиделся с офицерами 33-й и 3-й Финляндских дивизий.   -- Давно вы в Луге?   -- Два дня.   -- Почему вы не двигаетесь на Гатчину?   -- У нас нет определенного приказания.   -- Но вы ведь получили приказание от генерала Духонина.   -- Так, точно.   -- Так в чем же дело?   -- Генерал Черемисов за эти два дня отдал пять противоречивых приказаний. То он приказывал погрузиться, то стоять в Луге, То опять грузиться, то возвращаться на Юго-Западный фронт. Люди истомились и перестали что-либо понимать. Большевики, разумеется, ведут пропаганду. Сбивают их с толку. Кроме того, говорят, Гатчина уже пала.   Председатель дивизионного комитета поручик Густав, докладывавший мне это, остановился и ждал приказаний. Я спросил:   -- Но вы желаете сражаться с большевиками?   -- Так точно.   -- Так грузитесь в вагоны.   -- Наш штаб не согласен.   -- Почему?   -- Начальник штаба говорил, что необходимо приказание генерала Черемисова.   -- Попросите сюда начальника штаба.   Начальник штаба мне повторил то, что я услышал от поручика Густава. Генерал Черемисов не только не содействовал, но препятствовал продвижению частей на помощь генералу Краснову.   И когда вечером пришло от него приказание частям 33-й и 3-й Финляндских стрелковых дивизий погрузиться обратно на Юго-Западный фронт, то люди погрузились беспрекословно, и те еще верные войска, которые предназначались для спасения Петрограда от большевиков, были двинуты не на Петроград, а по направлению к Пскову.   Какими соображениями руководился генерал Черемисов, мне неизвестно. Быть может, он тоже не хотел защищать Керенского. Быть может, он сочувствовал большевикам. Как бы то ни было, его приказания сыграли в то время решающую роль. Уже не оставалось надежды, что можно двинуть какие бы то ни было верные части на Петроград. Для этого надо было бы арестовать генерала Черемисова. Но кругом него были большевики.   Я вернулся во Псков. Во Пскове уже все изменилось. Уже ясно было, что большевики взяли повсюду верх. Те же митинги, что и в Луге, те же речи, тот же уличный хаос. Я решил возвратиться в Петроград, чтобы посоветоваться с друзьями. Я переоделся в форму пехотного капитана и в таком виде Пришел на вокзал.   Через день я был в Петрограде.  


В пути на Дон

     В Петрограде только что закончилось неудачное восстание юнкеров. Город был в страхе. Ночью на освещенных улицах то и дело слышалась ружейная перестрелка. Но это не были вооруженные столкновения. Это были шальные выстрелы красногвардейцев, стрелявших только потому, что у них были винтовки. Сопротивление патриотов в Петрограде было раздавлено. Город жил надеждой на Дон. Говорили, что на Дону генерал Каледин, атаман донских казаков, собирает армию для похода на Петроград.   Генерал Каледин, как и генерал Корнилов, считался при Керенском контрреволюционером. Я, однако, не полагал, что любовь к родине, желание возродить русскую армию и недоверие к "Советам" являются доказательством реакционной политики. Я решил ехать на Дон к генералу Каледину.   В середине ноября я с моим другом Вендзягольским выехал через Москву и Киев в Новочеркасск. Флегонт Клепиков поехал отдельно от нас, но тоже в Новочеркасск. В Москве я увидел сожженные здания, зияющие отверстия в стенах и ямы от разорвавшихся снарядов на мостовых. Москва несколько дней сопротивлялась большевикам, но и здесь патриоты были побеждены. Большевики им мстили жестоко, особенно офицерам. При мне на Курском вокзале, при громком смехе большевистских солдат, подпоручик, мальчик лет 20, был брошен под поезд за то, что не желал снять погоны.   От Москвы до Киева мы ехали больше пяти дней. В двухместном купе 1-го класса нас было 10 человек, из которых 6 бежавших с фронта большевистских солдат. Эти "товарищи" все время произносили угрозы по адресу "грязных буржуев" и несколько раз принимались расспрашивать нас, кто мы такие. Мы отвечали по-польски; делая вид, что не понимаем русского языка. У нас были фальшивые польские паспорта и на фуражках были белые орлы независимой Польши.   За Киевом, на границе области Войска Донского, в вагон ввалились матросы.   -- У кого есть оружие?   У кого находили оружие, того расстреливали на месте. Разумеется, мы были вооружены и, разумеется, мы не ответили ничего. Черноморский матрос выждал минуту и потом обратился непосредственно к нам:   -- Есть оружие?   Мы молча опустили руки в карманы. Я подумал, что на этот раз нам не уйти от расстрела. В купе воцарилось молчание. Мне кажется, что и матросы и солдаты-большевики поняли, что мы будем сопротивляться. Тогда один солдат сказал:   -- Это поляки.   -- Поляки?.., Товарищи, лучше нам отдайте оружие, ведь все равно казаки отберут.   Это "все равно" было прекрасно. Я хотел сказать, что казакам я с удовольствием отдам свой револьвер, но Вендзягольский объяснился за нас обоих:   -- Мы поляки. Едем на Дон по делам польских беженцев.   И он показал фальшивые удостоверения.   Когда мы приехали в Ростов, под Нахичеванью шел бой. Генерал Каледин наступал от Аксайской станицы. Мы оказались в городе, почти осажденном. На пустых улицах можно было видеть большевистских солдат, поодиночке, неохотно направлявшихся на позиции, и носилки с ранеными большевиками. Слышались раскаты орудий, но разрывов не было видно. В гостинице, где мы остановились, было много переодетых в штатское офицеров. Они ожидали, чем Окончится бой. Я сказал одному из них:   -- Если большевики победят, вас всех расстреляют. Почему вы не уходите к генералу Каледину?   -- Как выйти из города?   Действительно, как выйти из города? Чтобы уйти к казакам, надо было пробраться через большевистские войска. Это тоже грозило расстрелом. По-моему, выбора не было. Я посоветовался с Вендзягольским, и мы решили попробовать счастья.   Мы наняли лошадей в Таганрог. И только когда мы выехали на большую дорогу, мы приказали извозчику ехать не в Таганрог, а по противоположному направлению, к Аксайской станице.   -- Но, барин, нас поймают большевики.   -- Бог милостив. Поезжай.   В открытом поле не было ни души. Начиналась метель. Снег сплошной стеной вился перед нами. Направо, все ближе и ближе, грохотали орудия. Вдруг из-за снежной стены, совсем близко от нас, раздался чей-то повелительный окрик:   -- Стой!   Извозчик остановился.   -- Кто такие?   -- Свои.   Я ответил "свои", но я не знал, с кем мы имеем дело -- с казачьим караулом или с большевиками. Кто-то, в башлыке и с винтовкой в руках, подошел к нам и потребовал паспорта. Мы подали наши польские документы.   -- Ладно. Поезжай дальше.   Опять метель. Опять занесенная снегом большая дорога. Опять гром орудий. Но извозчик, уже улыбаясь, оборачивается ко мне:   -- А ведь это наш, донской, калединец.   -- Казак?   -- Так точно, казак.   Значит, мы уже не на большевистской, а на русской земле. В снежном тумане прямо навстречу нам вырастает конный разъезд.   -- Кто такие?   -- К генералу Каледину.   -- Откуда?   -- Из Петрограда.   -- С Богом.   Но в Аксайской станице нас встретили с недоверием. В одну минуту наш извозчик был окружен толпой казачек и казаков, и я в третий раз услышал вопрос:   -- Кто такие?   -- К генералу Каледину.   -- Зачем?   -- Из Петрограда.   -- Из Петрограда?.. А не из Ростова ли вы?   -- Ну да, мы ехали через Ростов.   -- Как же вас большевики пропустили?.. Нет, тут что-то не так... Не шпионы ли вы?   И сейчас же со всех сторон раздались голоса:   -- Держи их. Это шпионы!   -- Шпионы... Большевики...   -- Большевистские офицеры...   -- В станичное управление!   -- Чего там? Если большевики -- расстрелять!   Нас под конвоем отвели в станичное управление. Вендзягольский вынул наши польские паспорта, но я подошел к станичному атаману и сказал ему правду;   -- Я -- такой-то. Это мой товарищ, комиссар 8-й армии Вендзягольский. Документы у нас фальшивые. Доказать мы ничего не можем. Но мы едем к генералу Каледину. Если вы не верите нам, арестуйте нас и отправьте в Новочеркасск.   Станичный атаман, полковник Васильев, встал и протянул мне руку.   -- Я вас знаю. Вы -- член "Совета союза казачьих войск". Никаких удостоверений не нужно.   И вошедшие с нами в станичное управление казаки стали подходить к нам и поздравлять с благополучным приездом.   На следующий день мы были в Новочеркасске.  


"Донской гражданский совет"

     В Новочеркасске, кроме ныне покойного атамана донских казаков генерала Каледина, я застал еще генералов Алексеева и Корнилова. Генерал Алексеев стоял во главе "Донского гражданского совета", имевшего политическое руководительство над создавшейся на Дону Добровольческой армией. Командовал ею генерал Корнилов.   Добровольческая армия создавалась с величайшим трудом. Не было денег. Не было оружия, шинелей и сапог. Каждый доброволец, для того чтобы попасть на Дон, должен был пройти через линию большевистских войск. Наконец, на Дону не все было спокойно. Если некоторые казачьи полки сражались с большевиками, то другие, в особенности те, которые возвращались с фронта, приносили с собой дух большевистского мятежа, и были случая, когда казаки убивали своих офицеров. Казачьи полки на фронте очень долго не поддавались большевистской пропаганде. Более того, очень долго они усмиряли волнения в пехоте. Но когда фронт дрогнул, когда генерал Корнилов был арестован, когда Керенский бежал сначала из Петрограда и потом из Гатчины, когда генерал Духонин был убит, когда Ленин объявил, что мир должен быть заключен "снизу", т. е. самой армией, фронтовые казаки не выдержали и перешли на сторону большевиков. Если прибавить к этому, что русское, не казачье, население Дона, в частности рабочие Донецкого бассейна, было сильно заражено большевистскою пропагандою, то станет ясно, в каких поистине исключительно тяжелых условиях приходилось генералам Алексееву и Корнилову создавать надежду России -- Добровольческую армию. И несмотря на все затруднения, ценою бесчисленных жертв, армия эта все-таки создалась. Большевики не смогли уничтожить ее. Она сражается с ними до сих пор и именно благодаря ей мы, русские, имеем право сказать, что никогда и ни при каких обстоятельствах мы не положили оружия перед германо-большевиками. Благодаря ей была спасена честь России.   "Донской гражданский совет" в то время (декабрь 191? года) состоял исключительно из так называемых "буржуазных" элементов. В него входили, кроме генералов Каледина, Алексеева и Корнилова, расстрелянный впоследствии большевиками помощник атамана донских казаков Богаевский, бывший министр торговли и промышленности Федоров и "кадеты" Парамонов, Степанов, Струве и другие. В программе своей, однако, "Донской гражданский совет" утверждал принцип народного суверенитета, т. е. Учредительного собрания. Само собой разумеется, что он оставался верен союзникам и не признавал Брест-Литовского мира.   Отмежевание от демократии составляло политическую ошибку. Оно давало повод обвинять "Донской гражданский совет" в замаскированной реакционности. Даже "Совет союза казачьих войск", представлявший умеренную казачью демократию, был недоволен политикой генералов Алексеева, Каледина и Корнилова.   В беседах с ними я старался убедить их, что в "Донской гражданский совет" необходимо включить демократические элементы и что только таким путем можно привлечь на свою сторону казачью массу. После долгих переговоров генералы Алексеев, Каледин и Корнилов согласились со мной, причем наибольшее сочувствие я встретил в генерале Корнилове. В "Донской гражданский совет" в конце декабря вошли четыре социалиста и демократа: член Донского круга независимый социалист Агеев, председатель Крестьянского союза Мазуренко, комиссар 8-й армии Вендзягольский и я. Тогда же была напечатана декларация, снова заявлявшая о необходимости созыва Учредительного собрания и утверждавшая право народа на землю.   В Новочеркасске политические страсти были обострены. С одной стороны, подготавливалась большевистская революция, вспыхнувшая в начале марта. С другой -- намечалось в некоторых офицерских кругах монархическое движение. Каждый вечер в городе раздавались выстрелы. Каждый день производились аресты. До какой степени, политическая атмосфера была напряжена, показывают следующие примеры. Мой друг Вендзягольский однажды в 6 часов вечера возвращался домой по главной улице Новочеркасска. Неизвестный человек в штатском догнал его на извозчике, остановился И выстрелил в него три раза из револьвера. Я помню также, что в ночь под рождество генералы Алексеев И Корнилов, адъютанты и я вышли после заседания из дворца атамана. Когда "мы поравнялись с городским садом, из-за решетки раздались выстрелы. Кто-то стрелял почти в упор, ибо пуль не было слышно, но были видны в нескольких шагах от нас, на высоте человеческого роста, голубоватые молнии выстрелов. И я помню еще случай, происшедший со мной.   Я жил с Флегонтом Клепиковым и Вендзягольским.   Однажды утром Флегонт Клепиков доложил мне, что меня желает видеть неизвестный офицер, артиллерист. Я попросил войти. Вошел молодой человек, очень бледный и весь увешенный оружием. Кроме обычных сабли и револьвера, на поясе его я заметил еще карабин Маузера и за поясом большой черкесский кинжал. Он не сел, несмотря на мое приглашение, а, очень взволнованный, подошел вплотную ко мне. Потом Флегонт Клепиков; мне признался, что во время нашего разговора он стоял за полуоткрытою дверью, с револьвером наготове.   -- Чему могу служить?   Офицер долго не мог произнести ни слова. Я повторил:   -- В чем дело?   -- Вас убьют.   -- Это не так легко сделать.   Офицер отступил на шаг. Мне стало жалко его, я видел, что у него не хватает решимости.   -- Но ведь вот я, например, я могу вас убить...   -- Попробуйте.   -- Я вооружен, а вы нет...   -- Во-первых, я тоже вооружен. Во-вторых, если бы даже вам удалось меня убить, вы живым не выйдете из этой квартиры. В-третьих, что это все значит?   Офицер сел и, опустив глаза, избегая моего взгляда, сказал:   --- Есть группа монархистов, которая решила вас убить. Я пришел вас предупредить...   -- С целым арсеналом оружия?   Офицер пролепетал в полном смущении:   -- Вы донесете полиции?   Мне снова стало жалко его:   -- Нет, я не донесу. Уходите.   Он ушел. Через несколько дней я выехал в Петроград. "Донской гражданский совет" поручил мне войти в сношение с некоторыми известными демократическими деятелями, в том числе с Чайковским. Я должен был предложить им приехать на Дон и принять участие в заседаниях "Совета". Мне было выдано удостоверение за подписью генерала Алексеева. Я зашил его в полушубок, а в карман положил фальшивый паспорт: чтобы проехать в Петроград, надо было снова пройти через линию большевистских войск. Флегонт Клепиков поехал со мной. Когда мы уезжали, контрразведка предупредила меня, что мой отъезд известен большевикам и что, по полученным сведениям, меня большевики арестуют в Воронеже, где устроена ими засада.   Я доехал благополучно до Петрограда и, исполнив, возложенное на меня "Донским гражданским советом" поручение, выехал в Москву, чтобы из Москвы вернуться на Дон. Но на Дону вспыхнула большевистская революция. Ростов и Новочеркасск были взяты большевиками, генералы же Алексеев и Корнилов увели небольшую Добровольческую армию в донские степи, откуда она с боем пробилась на Северный Кавказ. Я оказался отрезанным от "Донского гражданского совета" и даже не знал, существует ли он еще или члены его расстреляны при взятии Новочеркасска. Я решил остаться в Москве.  


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 
 Заголовок сообщения: Re: Итоги русской революции
СообщениеДобавлено: 20 сен 2021, 15:37 
Не в сети
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 23 дек 2013, 18:39
Сообщения: 2690
Откуда: ленинград
Из Боффа Дж. "История Советского Союза"

КНИГА ПЕРВАЯ. РЕВОЛЮЦИЯ
VI . РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ОСТРОВ
Скрытый текст: :
Брест-Литовск и развал армии

На более серьезные препятствия принцип самоопределения натолкнулся, когда Республика Советов оказалась лицом к лицу с германским империализмом. Содержавшиеся в Декрете о мире предложения о заключении перемирия и начале переговоров были обращены ко всем странам, участвующим в войне. Но несмотря на неоднократные напоминания, союзные державы игнорировали их. 
Поэтому Советское правительство само повело с центральными державами переговоры, результатом которых явилось заключенное в первых числах декабря в Брест-Литовске перемирие.
Мировая война длилась уже три с половиной года. Обе коалиции серьезно обескровили друг друга. На протяжении 1917 г . был предпринят не один зондаж с целью заключения мира, но все попытки оказались бесплодными. Германо-австрийский блок имел в активе некоторые успехи, вроде разгрома итальянских войск под Капоретто, помогал ему и кризис в России. В то же время он начинал ощущать тяжесть таких ударов, как вступление в войну Америки, и все меньшую эффективность действий германских подводных лодок против транспортов Антанты. Вот почему центральные державы; согласились на переговоры. Однако после формального одобрения великодушных советских предложений Германия под влиянием своих военных кругов быстро перешла к грубому навязыванию собственных условий мира. Она прибегла к циничному, чтобы не сказать издевательскому, переиначиванию самих советских принципов. Раз речь идет о самоопределении, пускай русские откажутся от целого ряда территорий: их государственную участь решат местные политические группы, в прогерманских настроениях которых немцы не сомневались.
Находившееся в изоляции Советское правительство не могло противопоставить притязаниям противника почти ничего, кроме идей. Армия расползалась. Ее распад начался еще до Октября. Под ружьем еще числилось 10 млн. человек, из которых 6 млн. были на различных фронтах в составе действующей армии . Но в подавляющем большинстве своем эти люди не желали больше ни участвовать в войне, ни оставаться в рядах армии. Они сыграли решающую роль в победе Советов, но рассчитывать на них в деле обороны страны было нельзя. Теперь, когда защищать приходилось новую революцию, а не обязательства царизма и российской буржуазии, большевики, как скажет Ленин, сделались «оборонцами». Но солдаты ими еще не сделались. К тому же и сами большевики считали необходимым разрушить старую военную машину; это орудие феодально-буржуазного государства подлежало уничтожению. За исключением отдельных частей, таких как отряды балтийских матросов, латышских стрелков и еще несколько полков, старая армия не годилась для использования ни на фронте, ни в гражданской войне .
Советская власть приняла меры к демократизации армии. Были 
отменены чины и установлена выборность командиров самими солдатами. Но все эти меры способствовали скорее разрушению старого, нежели созданию нового. Большевики решили ускорить демобилизацию, начав со старших по возрасту контингентов, чтобы придать ей хоть сколько-нибудь упорядоченный характер. Решить эту задачу им удалось лишь частично. Декрет о демобилизации последних контингентов был подписан в апреле, когда старая армия уже совершенно распалась . Лишь в октябре — ноябре 1917 г . личный состав дивизий на Северном и Западном фронтах сократился на 26 % . Измотанные тремя с лишним годами войны и окопной жизни, солдаты уходили с позиций, не дожидаясь приказов. Оголенными оставались целые участки фронта. Многие военнослужащие присваивали себе имущество, в том числе и деньги, собственных частей. Другие прихватывали с собой оружие. Иной раз дело доходило до продажи оружия немцам. Солдат неудержимо тянуло домой, в деревню, где в это время шел раздел земли. Беспорядочный поток, хлынувший в глубь страны, резко усугублял всеобщую дезорганизацию .
В то время как старая армия таяла, «как снег под лучами солнца», большевики пытались начать создание новых вооруженных сил на базе добровольческих частей типа Красной гвардии. Ленин даже думал, что они успеют создать достаточно внушительные силы — порядка 300 тыс. человек, — способные прикрыть оголившиеся участки фронта . Эти проекты были еще на бумаге, когда Германия предъявила Советскому правительству свои требования. Их удовлетворение сулило мир, но, конечно, это был не «демократический мир», а жестокий и унизительный «мир».


Дебаты о мире

Неумолимо надвигающаяся угроза неизбежного поражения породила в рядах большевистской партии драматически острый кризис. Следует иметь в виду, что на протяжении политических битв 1917 г . большевики даже вопроса не ставили о сепаратном мире. Сейчас это может казаться наивностью. Но вера в то, что смелая и благородная мирная инициатива, честное соглашение повсюду ускорят революционный процесс, который приведет к миру и началу социализма, — эта вера была весьма распространена и живуча. С империализмом нужно сражаться, а не заключать мир — такова была предпосылка, из которой исходили все. И вдруг они оказались перед отнюдь не простой дилеммой. Зарницы революции вспыхивали в Германии, Австрии, Италии. Сами члены австрийской и германской делегаций в Бресте испытывали тревогу, видя, как русские события отражаются на их собственном «внутреннем фронте». Но дальше этого дело не пошло. Дискуссия, развернувшаяся между руководителями большевиков, имела огромное значение, причем не только из-за ее непосредственных результатов. В ней впервые открыто столкнулись все те выдающиеся в политическом и интеллектуальном отношении деятели, которым предстояло в последующее десятилетие играть первые роли в верхах советского общества.
Дебаты большевистских вождей вокруг вопроса о Брестском мире, как его стали потом называть, относятся к числу наиболее изученных глав советской истории, поскольку все основные документы дискуссии давно обнародованы . Борьба развернулась вокруг трех тезисов. Первый — его выдвинули Бухарин и группа «левых коммунистов» — одобрял идею революционной войны: нужно продолжать воевать, отступая в случае необходимости до Урала и прибегая даже к приемам партизанской борьбы. Организация сил будет происходить в ходе самого сопротивления, вплоть до того момента, когда на выручку к русским рабочим придет революция на Западе. В этой схватке нужно поставить на карту саму власть Советов, ибо в противном случае, при капитуляции на внешнем фронте, эта власть все равно рискует утратить смысл своего существования и стать чисто формальной.
Второй тезис выдвигался, по существу, Троцким и сближался с бухаринским в смысле отказа от принятия империалистического мира. В согласии с немецкими условиями сторонники этой линии видели опасность отрыва от революционного движения на Западе и угрозу возобновления обвинений большевиков в том, что они являются немецкими агентами. В то же время Троцкий видел выход в одностороннем отказе от продолжения военных действий. Советское правительство, по его мысли, должно было односторонне объявить об окончании войны. Немецкие генералы не смогут тогда возобновить военные операции из-за противодействия внутренней оппозиции. Обобщенным выражением этой позиции служила формула «ни мира, ни войны».
Третье предложение исходило от Ленина и группы меньшинства среди партийных руководителей. Они отстаивали необходимость мира любой ценой, ибо у страны не было армии, способной к сопротивлению, а народные массы были изнурены. Конечно, революция на Западе — а она, несомненно, произойдет — принесет спасение, хотя никто не может с точностью предсказать, когда именно это будет. В ожидании же этого момента, всемерно способствуя его приближению, не следовало забывать, что Россия пока единственная страна, где революция уже победила. Эта страна должна была обеспечить себе хотя бы «короткую передышку», необходимую для внутренней организации и создания армии. Иначе погибнет и советская власть. Размежевание не ограничивалось верхушкой партии: расколотыми оказались и сами ее ряды. Большинство было против мира. В особенности против него были настроены партийные организации рабочих центров и областей: Петрограда, Москвы, Урала, Донбасса, Иваново- Вознесенска, Харькова — те самые, которые составляли авангард революции. Они продолжали выступать против принятия германского диктата вплоть до апреля — мая 1918 г ., когда мир уже был заключен . Проведенный в самый драматический момент переговоров опрос по телеграфу наиболее крупных Советов выявил такое же размежевание: 262 были за мир, 233 — против; среди первых преобладали Советы сельских районов, среди вторых — городские 16 . Сами по себе эти цифры, впрочем, не давали исчерпывающей картины, ибо под воздействием событий и в ходе дискуссии многие партийные организации и многие Советы переменили точку зрения.
Против мира прежде всего были партия и ее наиболее активные деятели. Иначе были настроены массы. В анкете для делегатов VII экстренного съезда партии, созванного в марте для одобрения Брест-Литовского мирного договора, один из членов московской делегации писал: «Большинство сознательных активных работников на месте за войну... Массы несознательные... за мир во что бы то ни стало». Другие ответы в основном совпадали с этим . Ленин окончательно уточнил свою позицию после опроса делегатов съезда по демобилизации армии в конце декабря; на вопрос о войне солдаты отвечали, что не будут больше сражаться. Примечательно, что почти все военные организации партии были за мир. «Смерть не страшна! Будь что будет», — писали большевики Донбасса . Крестьянские же резолюции куда более прозаически и горестно высказывались «за заключение хотя и позорного, но необходимого в настоящий момент мира» . В этом и состояло подлинное противоречие.
История брестских переговоров широко известна . Позиция Троцкого позволяла сохранять компромисс между различными позициями советских руководителей — большевиков и левых эсеров (последние были целиком против заключения мира) — до тех пор, пока можно было тянуть время на переговорах. В ораторских поединках за столом переговоров в Бресте блистательный глава советской дипломатии успешно противостоял главе немецкой стороны Кюльману, умело используя заседания в качестве трибуны революционной пропаганды. Однако, подписав сепаратный договор с Центральной радой, кстати сказать, уже изгнанной к этому времени из Киева, центральные державы в огромной степени усилили свою позицию на переговорах. Именно тогда, 9 февраля , немцы ультимативно потребовали подписания мира на поставленных ими условиях.
Днем позже Троцкий ответил знаменитым заявлением о том, что советская власть отвергает диктат, но в то же время не будет больше воевать и продолжит демобилизацию армии. Растерянность противника была недолгой. 18 февраля немцы возобновили наступление на фронте, опрокидывая слабые заслоны русских. Уцелевшие от старой армии части обращались в бегство или отступали, не оказывая сопротивления. Предпринимались на ходу попытки организовать оборону с помощью первых добровольческих отрядов, но это не могло существенно повлиять на ход военных действий. В обстановке гнетущей тревоги собралось заседание Центрального Комитета
партии, на котором Ленин, угрожая отставкой, добился санкции подписание мира.
Новые условия, навязанные немцами, были намного тяжелее прежних. Помимо утраты оккупированных территорий Россия должна была отказаться от Эстонии и Латвии, вывести войска с Украины и из Финляндии, заключить с Украиной сепаратный мир, уступить туркам некоторые районы Закавказья, принять тягостные экономические условия. Унизительный договор был подписан 3 марта делегацией во главе с другим членом ЦК, Сокольниковым, который заявил, что подчиняется необходимости, «не имея возможности…, выбора». Этот акт был одобрен VII съездом партии, состоявшимся 6—8 марта, а затем ратифицирован 15 марта IV Чрезвычайным Всероссийским съездом Советов.
Все это происходило в момент, когда судьба советской власти зависела от дальнейших намерений немцев, которые теперь могли занять Петроград со дня на день. 12 марта Советское правительств переехало в Москву; прежде чем обосноваться в Кремле, оно размещалось в гостинице «Националь». Смена столицы, как постановил съезд Советов, должна была быть «временной» . Но что, в сущности, могло считаться окончательным в те дни трагической неопределенности?


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 
 Заголовок сообщения: Re: Итоги русской революции
СообщениеДобавлено: 04 ноя 2021, 20:57 
Не в сети
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 23 дек 2013, 18:39
Сообщения: 2690
Откуда: ленинград
Продолжение махновских мемуаров

Скрытый текст: :
В марте 1918 года город Киев и большая часть Правобережной Украины были заняты экспедиционными монархическими немецкими и австро-венгерскими армиями. По договору с Украинской Центральной радой, которая возглавлялась украинскими «социалистами» под председательством престарелого украинского социалиста-революционера проф. Грушевского, эти армии вступили на революционную украинскую территорию и повели свое гнусное наступление против революции. При прямом содействии как самой Украинской Центральной рады, так и ее агентов, немецко-австрийско-венгерское монархическое командование установило по всей Украине свою шпионскую сеть против революции. Немецко-австрийско-венгерские экспедиционные армии и отряды Украинской Центральной рады были еще на правой стороне Днепра, как уже вся левобережная часть Украины кишела многочисленными их агентами, шпионами и провокаторами.

Трудящиеся Гуляйпольского района и самого Гуляйполя не знали в этот период того дня, в который не было бы митинга, где бы их не провоцировали в деле революции на пользу контрреволюции. Наводнение шпионами и провокаторами самой революционной части Украины, какой являлась ее левобережная часть, естественно объединило гуляйпольских украинских шовинистов в организацию «революционного» характера под знаменем социалистов-революционеров. Во главе этой организации стояли агроном Дмитренко, П. Семенюта (Рябко), А. Волох, Волков и Приходько. Четыре последних — прапорщики. Большинство из них крупные собственники-землевладельцы. Волков — владелец мануфактурного магазинчика...

С прославлением того, что немецко-австро-венгерские контрреволюционные армии с такими же контрреволюционными отрядами Украинской Центральной рады идут, рвут и топчут все живые силы революции, выступали гуляйпольские социалисты-"революционеры"-шовинисты на каждом митинге. А то, что революционные труженики их за это гнусное дело не преследовали, считая, что свобода слова, как и свобода убеждений, есть неотъемлемое право каждого человека, ободрило этих социалистов-"революционеров». И они созвали самостоятельно всеобщий сход-собрание гуляйпольских тружеников. Выступление социалистов-шовинистов на этом сходе-собрании обещало быть особенно интересным и сильным. Его организаторы темой своего выступления намечали выяснение вопроса: кто из гуляйпольских тружеников за Центральную раду (а следовательно, и за немецко-австро-венгерское юнкерство, ведшее шестисоттысячную армию против революции) и кто против нее? И если против, то под каким флагом? Все выступавшие ораторы изощрялись в своих речах до пошлости. Никаких границ для лжи во имя «неньки Украины» с ее независимой государственностью, тюрьмами и тюремщиками с палачами.

Все: революция, свобода, все труженики села и города, бросавшиеся навстречу революции и, подхватив ее лучшие цели, развивавшие ее,- должно умереть.

В противном случае, говорили ораторы, социалисты-шовинисты, мы с нашими братьями-союзниками (имея в виду Вильгельма II немецкого и Карла австро-венгерского с армиями, умертвим все это силой.

Кто не сопротивляется могущественным армиям наших союзников, тех немецкое командование при содействии Центральной рады... снабжает сахаром, мануфактурой, обувью, которые в тысячах поездов идут вслед за ними. Был период ужасного голода в этих предметах, говорили труженикам ораторы «социалисты».

Но кто сопротивляется, тем нет пощады! Села и целые города уничтожаются огнем, население их забирается в плен и десятый по счету расстреливается, а остальные... остальные понесут тяжелую кару за свою «зраду» (измену) от своих же «братив-украинцив»...

Услышав эти заявления, я внес предложение о том, чтобы все митинговые ораторы со стороны организаторов митинга придерживались в своих речах справедливых данных. Затем я обратился к гражданам с кратким словом пояснения положений, высказанных ораторами — сторонниками позорного союза Украинской Центральной рады с монархами, и сделал выводы из того, что говорилось этими ораторами и их оппонентами. И митинг окончился не в пользу его организаторов и всего того, что они выдвигали и защищали перед присутствовавшими на нем массами тружеников. Абсолютно подавляющим большинством голосов была вынесена резолюция, призывающая всех трудящихся к активной вооруженной борьбе против Центральной рады и ведомых ею немецко-австро-венгерских контрреволюционных армий.

Резолюция не удовлетворила организаторов митинга. Они упросили собрание проголосовать, под каким знаменем может быть проведена эта активная вооруженная борьба против Украинской Центральной рады и ее союзников, «братски протянувших ей свою руку в деле спасения Украины».

Собрание исполнило их просьбу, проголосовало... и в результате разделилось на три группы, одна из коих перешла на сторону организаторов митинга, следовательно, и Центральной рады. Другая приняла сторону левого эсера Миргородского. Третья осталась вокруг гуляйпольской крестьянской группы анархо-коммунистов.

При попытке сделать учет численности каждой группировки группа, перешедшая на сторону левого эсера Миргородского, слилась со сторонниками организаторов митинга вместе со своим «временным» лидером. Трудно было понять роль левого эсера Миргородского в данном случае. Попытались его запросить о его поведении, но он не нашел удовлетворительного для нас ответа и сознался в ошибке своего маневра лишь тогда, когда митинг кончился.

Однако и при объединении двух групп сторонники Украинской Центральной рады оказались в абсолютном меньшинстве. Резолюция, вынесенная гражданами, присутствовавшими на митинге, при первом же запросе их мнения была утверждена и пополнена еще более резкими порицаниями рады и шедших с нею немецких армий.

Тогда лидер украинской шовинистической организации, называвшейся организацией социалистов-революционеров, прапорщик Павел Семенюта-Рябко взобрался на трибуну и воинственно-поднятым голосом заявил трудящимся: «Ну, ничего! Придет время, вы раскаетесь. Но не всем будет прощено, в особенности анархистам. Недалек тот час, когда наша армия вступит в Гуляйполе: тогда мы поговорим с вами. Помните, что наши союзники-немцы сильны! Они помогут нам восстановить порядок в стране, и анархистов вы не увидите больше возле себя».

Эти истерические выкрики и угрозы возмутили всех тружеников, но анархисты — крестьяне Гуляйполя поспешили выступить с заявлением, что этот вызов прапорщика Семенюты принимают. Но мы просим, сказал один из анархистов, чтобы прапорщик Семенюта-Рябко пояснил эти надежды на то, что немцы помогут Украинской Центральной раде провести в жизнь страны свои законы и восстановить порядок, при котором анархистам суждено быть в тюрьме.

— Там будете проповедовать свои идеи! — воскликнул увлекшийся прапорщик.

В рядах слушавших его речь раздались голоса: «Гоните его с трибуны! Бейте его!»

Анархисты опять уполномочили одного из своих товарищей заявить всем присутствовавшим на митинге, что для них совершенно ясной стала теперь надежда украинской шовинистической организации на приход контрреволюционных немецких армий сюда, в Гуляйполе. С помощью этой грубой силы украинская шовинистическая организация задается целью «помститься» (отомстить) над революцией.

— Не над революцией, а над большевиками и анархистами! — раздался голос со стороны группы украинских шовинистов-"социал-революционеров», окружавшей своего лидера прапорщика Семенюту-Рябко.

— Ну так знайте же, господа шовинисты, мы, анархисты, будем реагировать на ваш гнусный вызов, — заявил секретарь группы анархистов...

Гуляйпольская крестьянская группа анархистов-коммунистов довела до сведения революционного комитета о том, что она объявляет террор против всех, кто осмеливается сейчас или готовится в будущем, после победы контрреволюции над революцией, преследовать анархическую идею и ее безыменных носителей. Первым шагом к этому группа считает убийство прапорщика Семенюты-Рябко, который был в момент этого второго группового заявления в комитете и ввиду неполучения своевременного от него ответа был убит членами группы. Весть об этом убийстве вызвала тревогу в революционном комитете. Каждый член комитета ходил, ничего не делая и ни с кем не говоря, словно пришибленный. Представители же группы спокойно взялись за работу.

После этого я пошел на заседание группы, где выступил за отмену объявленного террора и выслушал ряд укоров за это. Многие товарищи усматривали в моем выступлении защиту активных агентов контрреволюции и, не стесняясь, высмеивали меня. Их дерзость меня злила, а самостоятельность радовала и сильнее давала мне чувствовать, что моя работа с молодыми членами группы даром не пропадает.

Но приведенные мною доводы «за» и «против» террора в конце концов были группой приняты за основу пересмотра объявленного ею террора, и в результате ряда заседаний и деловых товарищеских споров группа отменила свое предыдущее постановление о терроре и зафиксировала в своем протоколе, что, пока враги революции только кричат против нее и оружия в руки не берут, намеченные против них террористические акты отменить.

Молодые члены группы долго не хотели понять отмены этих актов. И не раз бросали в мою сторону, что «товарищ Махно хочет явных контрреволюционеров переубедить, чтобы они стали революционерами. Этим товарищ Махно может нанести тяжелый удар единству группы» и т. д. (...)

Однако момент был такой, что считаться с тем, что кто-либо выйдет из группы, ни в коем случае нельзя было. То был момент, когда контрреволюция, несомая на штыках немецких армий, уже определенно брала перевес над разрозненными защитниками революции — красногвардейскими отрядами. Следовательно, для такого района, как Гуляйпольский, который мог бы выставить большие силы для защиты революции, работа должна была вестись в другом направлении. В Гуляйполе нужно было еще сильнее и выпуклее утверждать межпартийный мир, равенство и свободу революционных мнений, потому что Гуляйполе в данный момент являлось базой формирования духовных и вооруженных сил защиты революции.

Наивные выкрики моих юных друзей по моему адресу меня поэтому не занимали. Передо мной встал во весь рост вопрос об организации вольных батальонов против Центральной рады и ее союзников — шестисоттысячной немецкой и австро-венгерской армии...


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 
 Заголовок сообщения: Re: Итоги русской революции
СообщениеДобавлено: 30 дек 2021, 16:12 
Не в сети
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 23 дек 2013, 18:39
Сообщения: 2690
Откуда: ленинград
Д.Рублев . Антивоенная деятельность российских анархистов (1914–1917 гг.)
Скрытый текст: :
Начало Первой мировой войны заставило политические партии и движения России определить собственную позицию и действовать в соответствии с нею при решении практических задач. Не были исключением и анархисты .
До 1914 г. ни одно событие не вызывало среди них столь острого размежевания. И хотя в 1920–1930-х гг. авторы, писавшие в русле официальной советской историографии, отрицали какую-либо антивоенную деятельность анархистов в 1914–1917 гг., уже в 1960-х – середине 1980-х гг. она получила освещение в обобщающих трудах по истории российского анархизма. С начала 1990-х гг.
появились новые работы, посвящённые анализу взглядов и действий идеологов и участников анархистского движения в столицах и отдельных регионах Российской империи. Однако комплексное исследование антивоенной борьбы анархистов не проводилось. Более того, большинство историков до сих пор игнорируют деятельность эмигрантских анархистских организаций, хотя развернувшиеся в эмиграции споры оказывали влияние и на тех, кто оставался в России.
В конце XIX – начале XX в. важной составляющей идеологии анархизма был антимилитаризм. П.А. Кропоткин разоблачал современные войны как следствие борьбы капиталистических элит за передел сфер экономического влияния. Судя по рассуждениям Петра Алексеевича в «Речах бунтовщика» (1885) и «Современной науке и анархии» (1913), его взгляды не менялись в течение многих лeт. B 1885 г. он писал: «Мы сражаемся теперь, чтобы обеспечить нашим крупным промышленникам тридцать процентов прибыли, баронам капитализма – господство на бирже, акционерам рудников и железных дорог – ежегодный доход в сто тысяч франков... Открывать новые рынки, навязывать свои товары, хорошие или дурные – вот что составляет основу современной политики». «Причина современных войн всегда одна и та же, – заявлял он в 1913 г., – это соперничество из-за рынков и из-за права эксплоатировать отсталые в промышленности нации... В самом деле, все войны, какие происходили в Европе за последние полтораста лет, были войнами ради интересов торговли, ради права эксплоатации». При этом Кропоткин не делал различий между великими державами. Предотвращению войн, по мнению теоретиков анархизма, должна была способствовать пропаганда дезертирства, а в случае объявления мобилизации трудящимся воюющих стран следовало начать всеобщую стачку, которая могла бы перерасти в анархическую социальную революцию. Нельзя согласиться с тем, что размышления относительно «практических шагов и мер в случае начала такой масштабной войны, какой явилась 1-я мировая», «не нашли серьёзного отражения в теории анархизма». Русско-японская война подтвердила антимилитаристскую позицию российских анархистов. Кропоткин осудил захватнические планы сторон. «Настоящая война, – утверждал он, – является торжеством самых низменных капиталистических инстинктов, против которых всякий мыслящий человек должен бороться». Эту позицию разделяли и анархистские организации России. Так, анархисты-коммунисты Белостока, возложив вину за столкновение с Японией на «собственников» и государство, призывали рабочих, крестьян и «люмпен-пролетариев» к срыву мобилизации и дезорганизации военной промышленности и транспорта. Они ожидали, что массовое антивоенное движение перерастёт в революцию: «Все богатства вы передадите в общее пользование – устроите коммуны, причём вы там уничтожите государство и они будут безгосударственными... Босяки пусть организуют банды для нападения на собственность, рабочие – устраивайте стачки и бунты, крестьяне – берите силой землю и запасы, всё, что вам нужно. Нападайте на охраняющие капитал государственные учреждения, отказывайтесь платить подати и налоги». Таким образом, российские анархисты выработали и пропагандировали систему действий в условиях войны.
Изучая анархистское оборончество, исследователи акцентируют внимание на поддержке им стран Антанты, которые рассматривались как защитники демократических завоеваний трудящихся от Германии, ассоциировавшейся с милитаризмом и консервативными ценностями. Но среди анархистов были оборонцы и прогерманского толка, такие как Э. Мюзам и Б. Вилле (Германия), М. Кон (США). Как свидетельствовал политкаторжанин Ф.М. Пучков, среди находившихся в российских тюрьмах «анархистов-эксистов» было много «германофилов», связывавших свои надежды на амнистию с победой Германии. Впрочем, эта позиция не была ни широко распространена, ни представлена в русскоязычной печати. Российские оборонцы придерживались позиции П.А. Кропоткина. В первом «Письме о текущих событиях», опубликованном в сентябре 1914 г. в газете «Русские ведомости», он обратился к общественности России с призывом «помогать Европе раздавить врага самых дорогих нам заветов: немецкий милитаризм и немецкий завоевательный империализм». Победа Антанты, полагал он, должна была привести к переустройству государств на федеративных началах и предоставлению независимости или автономии национальным меньшинствам. Этот призыв признанного лидера международного анархистского движения поверг в шок многих его последователей. Некоторые, как один из лидеров анархистов в США Ш.-Й. Яновский, возлагали на Петра Алексеевича вину за то, что он помешал анархистам за счёт единого выступления против войны усилить своё влияние: «Положительно понять его не могу...
Как хорошо могли бы мы использовать войну за наши идеи, если б он и ещё некоторые вдруг не стали такими ярыми патриотами!».
Среди оборонцев оказались и другие известные анархисты: В.Н. Черкезов, М.И. Гольдсмит, А.А. Боровой, С.М. Романов, В.В. Бармаш. Анархистское оборончество было весьма противоречивым явлением. Если для работ Кропоткина и Гольдсмит не характерен шовинизм, то, например, Боровой в статье «Война», появившейся в 1914 г. в газете «Новь», противопоставлял добродушие славян агрессивности немцев: «Россия – традиционно миролюбивая страна, незлобивая, легко забывающая обиды, по-славянски ленивая и безразличная... Нужна была прямая, страшная угроза нашей свободе, чтобы мы встали. Нужно было, чтобы всё тяжкое и тупое в германском народном гении поднялось на нас, чтобы мы закипели. И теперь мы должны кипеть гневом и ненавистью, ибо эти гнев и ненависть – святые». Черкезов доказывал, что испокон веков немцам присущи агрессивность, ненависть к славянам и романским народам. При этом он отрицал какое-либо значение достижений немецкой культуры и науки, утверждая, что передовые идеи и открытия немцы заимствовали у англичан и французов. 28 февраля 1916 г. позиция проантантовских оборонцев получила обобщённое выражение в «Декларации» 16 анархистов. Возлагая ответственность за развязывание войны на Германию, они требовали от немецких рабочих свергнуть кайзера и отказаться от аннексий. Всем анархистам предлагалось помогать вооружённым силам Антанты. Примером такой деятельности Кропоткин считал патрулирование берегов Англии добровольцами-рыбаками и доставку продовольствия.
Существуют различные объяснения истоков анархистского оборончества.
П.Н. Милюков полагал, что П.А. Кропоткин всегда был патриотом и вспоминал о встрече с ним 10 февраля 1904 г.: «Мы застали Кропоткина в страшном волнении и негодовании на японское предательство... Как могло случиться, что противник русской политики и вообще всякой войны оказался безоговорочным русским патриотом? Кропоткин сразу покорил меня этой своей позицией, так безоговорочно занятой, как будто это был голос инстинкта, национального чувства, который заговорил в нём». По словам И.С. Книжника-Ветрова, на Лондонском съезде анархистов-коммунистов-«хлебовольцев» в 1906 г.
Пётр Алексеевич провалил антивоенную резолюцию: «Он высказал предположение о возможности похода Германии на Россию, назвал Вильгельма II
“коронованным жандармом” и с великой ненавистью говорил о его коварных планах». На формирование «оборонческой» позиции Кропоткина влияло и его франкофильство. Симпатии российских анархистов к Франции имели идеологические основания. Французские революции XVIII–XIX вв. в значительной мере определили политическое развитие стран Европы. В 1870-х гг.
во Франции широко распространялись идеи бакунизма и прудонизма, а в Парижской коммуне 1871 г. анархисты видели пример антиавторитарной организации общества. Боевые акты Ф. Равашоля, Э. Вайяна, Э. Анри оказали влияние на становление идеологии анархистов-коммунистов («чернознамёнцев» и «безначальцев»). Революционно-синдикалистские профсоюзы Франции рассматривались многими анархистами в России как эталон радикального рабочего движения. Не только оборонцы, но и некоторые интернационалисты в 1914 г. не скрывали своих предпочтений. «Нечего и говорить, – признавался А.А. Карелин, – что наши симпатии на стороне французов».
На позиции оборонцев сказывалось и влияние идей М.А. Бакунина времён франко-прусской войны 1870–1871 гг. Будучи настроен резко антинемецки и даже отождествляя порой немецкую культуру с авторитарной милитаристской идеологией, Бакунин предрекал тогда катастрофу в случае поражения Франции. «Я приехал потому, – заявлял он, – что глубоко убеждён, что дело Франции снова сделалось ныне делом человечества и что её падение, её порабощение режимом, который будет навязан ей прусскими штыками, было бы, с точки зрения свободы и человеческого прогресса, величайшим несчастьем».
«Одно только несомненно, – рассуждал в 1914 г. Кропоткин. – Если восторжествует Германия, то война не только не будет освободительной: она принесёт Европе новое и ещё более суровое порабощение. Правители Германии этого не скрывают. Они сами заявили, что начали войну с целями завоевательными».
Воюющие стороны Пётр Алексеевич делил на угнетателей и борющихся за свободу. Так, в одной из бесед во время Первой балканской войны он утверждал, «будто бы победы славян над Турцией и исчезновение Турции как государства должны приветствоваться как победа безгосударственности: мол, исчезло одно государство с лица земли». Как правило, оборонцы признавали пользу национально-освободительных движений для «радикализации и перевода на социально-революционные рельсы».
Однако едва ли верно связывать оборончество лишь с личными симпатиями и влиянием теоретиков. Решающее значение имело объективное состояние рабочего движения. Перед войной наметился упадок революционно-синдикалистских профсоюзов Франции, с которыми в то время большинство российских анархистов связывало надежды на революционный переворот в Европе.
Стабилизация уровня жизни, рост заработков, вызванные развитием промышленности, снизили радикализм как тактики, так и требований забастовщиков.
Возросла тяга руководителей Всеобщей конфедерации труда (ВКТ) к решению конфликтов путём переговоров, усилилось влияние её реформистского крыла.
В странах, вступивших в Первую мировую войну, массы захлестнула волна патриотических настроений. «Волна прошла и унесла нас», – писал анархист П. Монатт. «Мы были полностью растерянными, потерявшими голову, – признавался лидер интернационалистской оппозиции в ВКТ А. Мерргейм. – Почему? Потому что в тот момент рабочий класс Парижа, движимый сильнейшим приступом национализма, не оставил бы агентам полиции заботу нас расстрелять. Он нас расстрелял бы сам». В результате ВКТ отказалась провозгласить стачку в ответ на начало войны, призвав рабочих «защищать нацию». Патриотический подъём, сопровождавшийся массовыми демонстрациями и антинемецкими погромами, наблюдался и в России. Как вспоминал журналист-большевик А.Т. Радзишевский: «19 июля по старому стилю началась война, которая разбила всё революционное настроение и ослабила его в огромной степени.
Десятки тысяч рабочих и сотни тысяч горожан, которые раньше сочувствовали движению, были совершенно выбиты из колеи и покорно шли на призывные пункты». В 1914 г. забастовки в России в подавляющем своём большинстве не носили антивоенного характера и были связаны с экономическими требованиями.
Тем не менее позиция П.А. Кропоткина не получила поддержки большинства анархистов ни в эмиграции, ни в России. Неприятие его идей во многом объяснялось важной для анархистов традицией противостояния государству и милитаризму. Быстро её преодолеть оказалось невозможно. Кроме того, оборончество предполагало хотя бы временное сотрудничество с правительством Николая II, использовавшим идеи оборонцев. А это, само по себе, было неприемлемо для анархистов. К тому же оборонцы не имели своего печатного органа на русском языке.
Мнение интернационалистов было выражено в «Манифесте о войне», подписанном 37 анархистами (в том числе представителями российского анархизма В. Шатовым, И. Гроссманом и А. Шапиро). Его авторы характеризовали войну как империалистическую, отметив, что обе стороны преследуют в ней захватнические цели. Ответственность за её развязывание возлагалась на капиталистов, помещиков и бюрократию, а единственный способ прекратить военные действия виделся в вооружённом восстании, перерастающем в мировую социальную революцию, которая устранит первопричины международных конфликтов – государство и капиталистические отношения. Анархистские группы и периодические издания не раз высказывались в этом духе. Так, редакция газеты «Рабочее знамя» призывала ориентироваться на «насильственное прекращение войны коллективной волей трудящихся классов», вести пропаганду анархического коммунизма, создавать Интернационал рабочих организаций «на основах антигосударственности, антипатриотизма и антимилитаризма». Всеобщая стачка признавалась в редакционных статьях «Голоса труда» действенным средством борьбы против войны и милитаризма, а поражение российской армии считалось, по аналогии с событиями 1905 г., фактором, способствующим развитию революции. «Прежде всего, и скорее – революция, а затем или заодно с тем – революционная освободительная война против всех видов насилия и против всех его носителей, русских, немецких и иных», – писал В.М. Волин.
При этом многие сторонники «Манифеста о войне» (В. Волин, Г. Райва, А. Ге и др.) разделяли идеи космополитизма. Наиболее последовательно их развивал А.Ю. Ге. По его мнению, патриотическая позиция социалистов являлась логическим следствием признания ими права наций на самоопределение. В идеологии же национальных движений Ге видел «потенциальные элементы для того, чтобы со временем стать националистическими». Между тем, как ему представлялось, устранить причины войн можно лишь путём «интернационализации всех культурных ценностей и культурной ассимиляции всех цивилизованных народов». Он надеялся на то, что предстоящая социальная революция приведёт к преодолению националистических настроений, обеспечив равномерный доступ людей к достижениям современной культуры. Другой идеолог антивоенного крыла анархистов, Г. Гогелиа, напротив, выражал обеспокоенность тем, как складывались межнациональные отношения в Закавказье. Разоблачая завоевательные устремления стран Антанты, он обвинял правительство России в стремлении уничтожить грузинский народ с помощью армянской иммиграции: «После присоединения Россией Армении...
начнётся громадная эмиграция армян в Грузию, к центру промышленности, усилится искусственное перепутывание народов, так усердно практикуемое царской Россией с давних пор... Грузин ждёт от “освободителя” народов несчастье, постигшее евреев – потеря территории».
Большинство интернационалистов сочувствовало К. Либкнехту, Р. Люксембург, В.И. Ульянову (Ленину). Но были и те, кто сохранял традиционный скептицизм по отношению к социал-демократам. Так, в апреле 1915 г. на страницах изданного А. Карелиным летучего листка «Страна полночи» член Братства вольных общинников намекал на неискренность антивоенных выступлений единомышленников К. Либкнехта. Сам Карелин выступал за примирение с анархистами-оборонцами. Косвенно признавая в письме к Кропоткину его правоту, он объяснял свою позицию конъюнктурными мотивами и стремлением быть в авангарде революционного движения: «Я читал, дорогой учитель, Ваши письма о войне, видел всю силу Ваших доводов... Но... если бы мы – я с товарищами встали на Вашу точку зрения, некому было бы нести наши чёрные знамёна в повседневной борьбе, которая начнётся тотчас после войны».
В 1916 г. Карелин открыто оправдывал позицию оборонцев: «П.А. Кропоткин, ни в чём не изменяя своих воззрений, принял современную войну как такое явление, которому мы не можем помешать и из которого должны извлечь как можно бóльшую пользу... Протестуя против войны, можно прийти к убеждению, что надо участвовать в ней... Единомышленники П.А. Кропоткина берут ружьё и идут на немцев, так как уверены, что победа немцев на столетие задержит торжество нашего учения, т.е. не будет меньшим злом, чем смерть любого из нас!».
Идеи интернационалистов выражали периодические издания русской анархистской эмиграции «Голос труда» (Нью-Йорк, 1911–1917 гг.), «Набат» (Женева, 1914–1916 гг.), «Рабочее знамя» (Лозанна, 1915–1917 гг.), «Рабочая мысль» (Нью-Йорк, 1916–1917 гг.), «Восточная заря» (Питтсбург, 1916 г.). Под их влиянием оказались крупнейшие организации анархистов-эмигрантов и прежде всего – Федерация союзов русских рабочих США и Канады (ФСРР), основанная на учредительном съезде в Детройте 1–6 июля 1914 г. (в её состав вошли 24 анархистские организации Северной Америки общей численностью более 600 человек). Приняв анархистскую программу, ФСРР издавала анархическую литературу и оказывала помощь анархистам в России. «Голос труда» стал рупором Федерации. Поскольку в газете печатались лучшие анархистские публицисты, качество её антивоенных материалов, а также её популярность среди эмигрантов в Америке и Европе возрастали. В 1911–1914 гг. она распространялась и на территории России. С «Голосом труда» поддерживала связь Московская группа анархистов-синдикалистов (МГАС). Как пишет Л. Лазарев, под влиянием антимилитаристских статей члены ФСРР отказывались от постановки на военный учёт и уклонялись от набора в американскую армию, подвергаясь арестам и тюремному заключению (в некоторых случаях – до 5–10 лет).
Анархистская эмиграция в Европе не имела единого центра. Наиболее влиятельными группами русских анархистов-коммунистов являлись «Вольная воля» (Англия), «Труд» и «Братство вольных общинников» (Франция), «Набат» и «Рабочий мир» (Швейцария). Численность каждой из них составляла 5–30 человек. Их печатными органами были «Рабочее знамя» и «Набат».
В марте 1915 г. Карелин выпустил один номер листка «Страна полночи».
В отличие от «Голоса труда», эти издания выходили нерегулярно и нечасто переправлялись в Россию. К тому же, как вспоминала Л.В. Иконникова-Гогелиа, уже в 1914 г. французская полиция имела список русских антимилитаристов. 3–4 августа, после объявления мобилизации, среди них прошли аресты и обыски с изъятием бумаг. В 1916 г. репрессиям за пропаганду против войны подвергся В.М. Волин: после ареста он провёл несколько месяцев в лагере для интернированных и, будучи затем выслан за пределы страны, в августе 1916 г. выехал в США.
Эмигрантские группы распространяли антивоенные листовки. В апреле 1915 г. женевский «Набат» выступил с прокламацией «1-го мая. Граждане!».
В 1916 г. появилось ещё 5 листовок: «Протест» (Цюрихский «Рабочий мир»), «На злобы дня» и «Ответ» (Женева), «Протест» (Париж), «Ко всем угнетённым». Последняя листовка была отпечатана в октябре–ноябре 1916 г. в различных типографиях Стокгольма. Тираж её составлял несколько тысяч экземпляров и часть его была конфискована шведской полицией. Военный агент России в Швеции предположил даже, что её издание – дело рук германской разведки, однако подтверждения эта версия не получила.
Агитируя против войны, активисты ФСРР организовывали лекционные туры и диспуты с оборонцами (социал-демократами и эсерами). Так, в конце 1915 г. Н. Мухин читал лекции в Чикаго и Кливленде, а в марте 1916 г. его выступление на тему «Война, патриотизм и отечество» слушали в Детройте и Рочестере. В начале сентября 1915 г. Л. Лазарев разъяснял в Детройте «Отношение П. Кропоткина к европейской войне». Осенью 1916 г. Федерация организовала для Г. Райвы «лекционный объезд» через Бриджпорт, Честер, Кливленд и Детройт, где он рассказывал о ходе войны и о планах по созданию нового Интернационала. В ноябре 1916 – январе 1917 г. В. Волин ездил в Кливленд, Чикаго и Детройт, делясь своими размышлениями об анархизме, синдикализме, войне и всеобщей стачке.
Важным направлением деятельности эмигрантов стала переправка агитаторов и литературы на родину, связи с которой в военное время прервались.
В сентябре 1915 г. редакция «Рабочего знамени» объявила о сборе средств на эти цели. Н.И. Петров-Павлов, поселившийся в принадлежавшем Японии Дайрене, вблизи от российской сферы влияния в Маньчжурии, в 1915 г.
переправил через границу часть тиража журнала «Набат», брошюры «Новое Евангелие» и «За мир». В Петрограде анархистские издания получали через Архангельск (вероятно, при помощи матросов торговых судов). По сведениям Лазарева, в 1915 г. редакция «Голоса труда» создала несколько групп для пропаганды в России. Весной 1916 г. некоторые их участники отправились на родину для распространения газеты и установления связей. В ноябре 1916 г. ротному писарю 28-го запасного пехотного батальона Щербаненко прислали из Америки в Харьков брошюру «Кому служит солдат», призывавшую к отказу от военной службы. Агитационные материалы поступали в Россию и через действовавший в Нью-Йорке Анархический Красный Крест, с 1913 г. осуществлявший сбор и отправку средств политзаключённым и ссыльным в 25 населённых пунктов. Благодаря ему в тюрьмы и места ссылки удалось передать анкету с просьбой дать оценку событиям Первой мировой войны. Впоследствии результаты опроса, выявившие антивоенные настроения большинства заключённых, были опубликованы.
Эмигранты также оказывали помощь дезертирам из России. Наладил её Петров-Павлов, через адрес которого направлялись средства на содержание и переезд в Японию и Америку уклонявшихся от воинской службы, шла переписка с их родственниками. Делалось это на пожертвования живших в США анархистов и бундовцев. В феврале 1916 г. Петров-Павлов ходатайствовал перед японским правительством о разрешении находящимся в Дайрене дезертирам (около 50 человек) переехать на территорию Кореи. Поддерживал он переписку и с проживавшими в Сибири ссыльнопоселенцами (анархистами и социал-демократами), отправляя некоторым из них деньги и анархистскую литературу. В 1915 г. его переписку раскрыла французская военная цензура, а в конце октября 1916 г. по требованию российского консула Петров-Павлов был арестован японской полицией и выдан России.
На территории Российской империи движение анархистов переживало в 1914–1917 гг. период подъёма. Если в 1914–1915 гг. их группы (от 5–6 до 50 человек) действовали в 8–9 городах, то в 1916 – начале 1917 г. – уже в 1768.
Наиболее многочисленны они были в Петрограде (в 1916 г. здесь существовало 6 организаций общей численностью более 100 человек) и Москве (в 1916 г. – 7 групп и 73 участника). Всего, по данным В.В. Кривенького, к началу 1917 г.
в России насчитывалось около 300 анархистов. Постепенно происходила консолидация движения, создавались крупные центры. Так, весной 1914 г. появилась «Группа анархистов-коммунистов ссыльных Восточной Сибири», объединившая несколько десятков человек. В 1914 и 1916 гг. в Петрограде возникли общегородские Северный союз анархистов и Северная группа анархистов, объединявшие районные организации столицы. Наметилась устойчивая тенденция к установлению межрегиональных связей. Так, в 1914–1916 гг. петроградские эмиссары посещали Баку, Брянск, Екатеринослав, Киев, Москву, Одессу, Тулу и Харьков. В 1916 г. лидер Объединённой группы анархистов Выборгского района А.Д. Фёдоров создал организацию в Москве. Петроградский анархист Н. Лебедев к началу 1917 г. образовал подпольный кружок среди рабочих в Казани. В декабре 1914 г. и осенью 1916 г. были предприняты неудачные попытки провести общероссийский съезд анархистов.
Антивоенная деятельность анархистских организаций России выражалась прежде всего в пропаганде. В условиях подпольной работы вести её устно было сложно. Известен лишь один случай активного участия анархистов в массовом собрании: 15 августа 1916 г. А. Скворцов и С. Левин выступили на сходке рабочих харьковских заводов, заявив, что война ведётся в интересах капиталистов, обогащающихся за счёт пролетариата. Стремясь разбить аргументы оборонцев, они уверяли, что и в случае победы Антанты материальное положение трудящихся ухудшится вследствие крупной задолженности России перед союзниками.
Более заметной была печатная агитация. По данным И.О. Коротича, в 1914–1916 гг. в России вышло не менее 27 анархистских листовок и прокламаций. Как правило, их размножали на гектографе или шапирографе. Достаточно часто распространялись и рукописные листовки. Подпольные типографии группы заводили редко. Так, МГАС на паях с большевиками приобрела ротатор, а затем экспроприировала в одной из типографий печатный станок.
Несколько раз предпринимались попытки выпуска периодических изданий: в 1914–1915 гг. «Группа рабочих анархистов-коммунистов» издала в Петрограде один номер бюллетеня «Анархия», а Северным союзом анархистов тогда же были напечатаны на гектографе два номера журнала «Анархист». Кроме того, Северная группа анархистов выпустила в 1915 г. пропагандистские брошюры «Основы анархизма» и «Три врага. Голод. Невежество. Страх».
Первые антимилитаристские листовки появились уже осенью 1914 г. Наиболее известные из них: «К солдатам!» (октябрь, Иркутск) и «Ко всем трудящимся» (ноябрь, Санкт-Петербург). Только петроградские анархисты в августе 1914 г. – январе 1917 г. составили 13 прокламаций (в 1914 г. – 1, 1915 – 9, 1916 – 3). Об их тиражах можно судить по отчётам полиции. Так, во время обысков и арестов среди членов Группы рабочих анархистов-коммунистов в Петрограде было изъято 100 экз. воззвания «Товарищи! Десять лет тому назад...» и 85 – «Война и революция». Тираж листовок МГАС достигал 1–2 тыс. экз. Адресованы они были преимущественно рабочим и распространялись на предприятиях. В частности, в августе 1915 г. листовки Северной группы анархистов «О войне» и «Товарищи! Трудовая Россия и российский пролетариат...» читались на Путиловском, Балтийском, Судостроительном и Механическом заводах Петрограда. Зимой–весной 1916 г. анархисты, приехавшие под руководством Фёдорова из Петрограда в Москву, раздавали брошюры «Основы анархизма» и «Марш против войны» на Военно-промышленном заводе № 1, заводах «Динамо», «Дукс», Доброва и Набгольца, «Бари».
В сентябре 1916 г. прокламации появились в Москве на заводах Михельсона, Дукса, Сокольническом и в Мастерских городского трамвая. По сведениям полиции, «часть рабочих отнеслась сочувственно к листовкам». Для пропаганды периодически использовались трудовые конфликты. Например, 27 октября 1915 г. во время забастовки на заводе «Феникс» в Петрограде было распространено воззвание, призывавшее к прекращению войны путём осуществления социальной революции.
В большинстве листовок указывался их адресат («Ко всем трудящимся», «Рабочие!», «Братья солдаты!», «Товарищи рабочие!», «Рабочие-трубочники!», «Рабочие и работницы!») и звучали лозунги «Долой войну!», «Долой ваши кровавые войны!» и т.п. Они содержали нелицеприятную оценку военных действий, которые характеризовались в них как «кровавая игра правительств», «братоубийственная война», «грандиозная мировая бойня» и т.п. Положение России изображалось как катастрофическое: «Потери наших войск свыше двух миллионов. Каждый день войны несёт свыше 40 тысяч жертв и обходится [в] 200 миллионов». Новым словом в анархистской практике стали обвинения в измене, особенно остро звучавшие в распространявшейся в ноябре 1916 г. листовке МГАС «Освобождение рабочих должно быть делом самих рабочих».
«Мы помним, – говорилось в ней, – имена Сухомлинова и Мясоедова, которые своим предательством способствовали более успешному истреблению русской армии. Мы знаем, что измена ютится в царском дворце и около молодой царицы группируется кружок германофилов, имеющий своих агентов в нейтральных странах. Вот почему происходит такое беспощадное истребление на фронте русских рабочих и крестьян, вот почему наши потери достигают страшной цифры – почти в 9 миллионов человек, то есть больше, чем потери Германии и Австрии вместе взятых».
Обвиняя правительство в неспособности наладить «продовольственное дело», листовка сулила приближение голода в случае, если общественная инициатива будет скована действиями бюрократии. Со своей стороны, авторы листовки предлагали рабочим воспользоваться конфликтом между Государственной думой и Николаем II: «Товарищи, мы призываем вас снова взять в руки славное оружие пролетарской борьбы и нанести решительный удар своему злейшему врагу. Пусть день открытия Государственной думы будет отмечен всеобщей стачкой московского пролетариата. В этот день буржуазия готовится произвести натиск с парламентской трибуны и, таким образом, удар будет нанесён нашему заклятому врагу с двух сторон». При этом борьба за анархический идеал переносилась в отдалённое будущее (что было нетипично для анархистов начала XX в.), а ближайшими целями провозглашались свержение самодержавия, прекращение войны, предоставление политических свобод и проведение амнистии.
В армии и на флоте агитацией занимались известные анархисты А.А. Боровой, А.Г. Железняков, Г.П. Максимов и др. «Я уже решил мучивший меня вопрос, – вспоминал Максимов, имевший возможность избежать службы, – от мобилизации не уклоняюсь, иду в солдаты и буду жить вместе с народом в одинаковых с ним условиях, делить все тяготы и вести антивоенную и политическую пропаганду в казарме». В 1915 г. он стал вольноопределяющимся нестроевой службы в 176-м запасном пехотном полку, располагавшемся в Красном селе под Петроградом. Там Максимов проводил беседы с солдатами, критикуя войну и политику Николая II, и осторожно разъясняя идеи анархического самоуправления. Как один из наиболее грамотных, он завоевал доверие нижних чинов своей роты и был направлен ими к депутату Государственной думы А.Ф. Керенскому с ходатайством против применения командирами телесных наказаний.
А. Железняков в 1915–1916 гг. служил во 2-м Балтийском флотском экипаже, а затем на учебном судне «Океан». В своих письмах он сообщал московским анархистам о настроениях матросов и собственной деятельности (ему удалось устроить распространение среди военнослужащих листовок и литературы).
«Группа рабочих анархистов-коммунистов» в 1915 г. вкладывала свои листовки в газеты, пытаясь донести их до солдат. Переправку антивоенных прокламаций на фронт и доставку оттуда оружия осуществляли члены МГАC.
Северный союз анархистов надеялся привлечь солдат к совершению покушений на представителей высшего командного состава. Для этого осенью 1916 г.
планировалось создать боевые группы из членов петроградского гарнизона.
В воззваниях, обращённых к солдатам, говорилось прежде всего о тяготах войны и ответственности за них царского правительства и капиталистов: «Вы, солдаты, проливающие свою кровь за интересы царя и капитализма, и вы, обречённые на смерть, принуждены голодать и мёрзнуть в окопах, в жалких отрепьях и быть на положении “пушечного мяса” и “навозной кучи”». Листовки внушали, что «жизнь и здоровье самих солдат ценится начальством дешевле патронов»: «А какое гнусное отношение правительства к раненым, какие жалкие подачки кидают им разжиревшие господа, какие возмутительные ограничения существуют при определении пособий жертвам войны».
Ухудшение социально-экономической ситуации в стране тесно увязывалось с военными действиями: «В то же время все материальные тяжести войны ложатся на беднейшее население: неимоверно растут налоги, растут аппетиты фабрикантов и купцов, вздувающих цены на товары, развиваются хищения, нищенствуют семьи запасных, голодают безработные». Особо указывалось на жестокость властей к оставшимся в тылу: «Вот уже полтора года, как льётся ваша кровь на полях великого побоища народов, направленных друг на друга царями и
правительствами всех воюющих государств, во имя деспотической власти и во имя капиталистической буржуазии, которая под гром пушек и через потоки народной крови грабит ваших жён, отцов и матерей. И за всякую попытку протеста полиция по приказу правительства расстреливает безоружных рабочих, женщин, стариков и детей». При этом ответственность за расправы возлагалась в листовке не на солдат, а на полицию. В воззваниях передавались лживые слухи, явно контрастировавшие с пораженческой позицией анархистов: «Как говорят ваши изменники генералы, которые во главе с царицей Марией продали планы военных действий Германии; и эта измена дорого стоила нашей истерзанной родине. Миллионы человеческих жизней были брошены на верную гибель изменническим правительством и генералами». Сообщалось также о волнениях рабочих и солдат в Австро-Венгрии и Германии, якобы свидетельствующих о приближении революции. «Чтобы положить конец авантюрам хищников, приводящим к массовому убою подвластной им массы, необходимо разрушение государства... – утверждалось в листовках. – Перед рабочими массами встаёт задача разрушения капиталистического строя и уничтожения государства путём насильственной революции с захватом земли, фабрик, заводов и всего имущества господ в общее пользование».
Стремясь расширить число своих сторонников, анархисты помогали дезертирам. В 1916 г. в докладе Петроградского охранного отделения отмечалось, что в столице «наибольший процент состава анархических групп дают солдаты-дезертиры, а равно и нелегальные, уклоняющиеся от воинской повинности». По мнению полиции, «они, соблазняясь жизнью на средства организации, охотно вступают в анархические группы, являясь готовыми кадрами и послушными исполнителями руководителей экспроприаций». Между тем имелось «значительное количество дезертиров, живущих в столице без определённых занятий». Анархисты могли обеспечить их не только деньгами, но и фальшивыми документами. Так, А. Тюханов при поддержке МГАС летом 1914 г. наладил в одной из типографий выпуск «белых билетов» (свидетельств об освобождении от воинской службы), распространявшихся среди анархистов и сочувствующих, желавших уклониться от призыва в армию. Известны и случаи бегства анархистов из армии и флота. К примеру, в июне 1915 г. группа анархистов, образовавшаяся под руководством Берзиня в Москве из сапожников-латышей, готовила побег призванного в армию анархиста Гайля.
В 1916 г. бежал с учебного судна «Океан» Железняков.
На почве антивоенной деятельности наметилось сотрудничество анархистов с социалистическими партиями. Уже осенью 1914 г. в Харькове анархисты, эсеры и социал-демократы совместно обсуждали издание антивоенной листовки. В начале февраля 1915 г. в Москве прошла встреча выступавших против войны анархистов, эсеров и анархистов-синдикалистов. Впрочем, в силу разногласий между ними, эти собрания не имели результатов. Однако в местах ссылки и заключения, где условия совместного проживания и борьба за интересы заключённых сплачивали представителей различных идейных течений, взаимодействие налаживалось достаточно успешно. В 1916 г. несколько ссыльных анархистов вступили в Томске в Военно-социалистический союз, включавший большевиков, эсеров и меньшевиков. В Херсонской каторжной тюрьме анархисты принимали участие в проведённом по инициативе эсера-максималиста Б. Жадановского опросе об отношении к Первой мировой войне, её характере и ожидаемых итогах. Опрос выявил преобладание интернационалистских, пораженческих настроений. Весной 1916 г. херсонские каторжане выпустили нелегальный рукописный журнал «Свободные мысли», на страницах которого велись дискуссии о войне. Среди его авторов и создателей были анархисты А.Н. Андреев, Винокуров, К. Каспаров.
Таким образом, в годы Первой мировой войны антимилитаристская пропаганда занимала важнейшее место в деятельности российских анархистов, способствовала расширению их влияния и росту движения за счёт рабочих, служащих и дезертиров, пополнявших ряды анархистских организаций. Не менее активная работа велась также в солдатской и матросской среде.


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
   [ Сообщений: 154 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5, 6
   { SIMILAR_TOPICS }   Автор   Комментарии   Просмотры   Последнее сообщение 
В этой теме нет новых непрочитанных сообщений. Великие революции и великие идеи

в форуме История

afa-punk-23

4

1369

12 июл 2017, 13:32

afa-punk-23 Перейти к последнему сообщению

В этой теме нет новых непрочитанных сообщений. Кагарлицкий "Политология революции"

в форуме Литература

Zogin

3

3449

13 ноя 2011, 00:46

Zogin Перейти к последнему сообщению

В этой теме нет новых непрочитанных сообщений. Вопрос о понятии "перманентной революции"

в форуме История

Джон

6

4345

10 июл 2013, 00:29

Шаркан Перейти к последнему сообщению

В этой теме нет новых непрочитанных сообщений. "В этой революции мы не будем уборщицами"

в форуме Феминизм

Эдельвейс

6

4158

16 янв 2012, 16:07

Варг Перейти к последнему сообщению

В этой теме нет новых непрочитанных сообщений. Попытка математического предсказания "цветных" революции

в форуме Наука

Ниди

8

3852

30 сен 2012, 22:14

noname Перейти к последнему сообщению


Часовой пояс: UTC + 3 часа


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 0


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения

Перейти:  
cron
Создано на основе phpBB® Forum Software © phpBB Group
Русская поддержка phpBB